Право на изобилие

Основатель бюро «Собран в саду» Антон Шуранов – о том, почему флористика перестала быть декором и стала архитектурой, как наш климат диктует визуальный код и почему эпоха аскетичного минимализма закончилась навсегда.

Антон Шуранов – фигура в цветочной индустрии, стоящая особняком. Его проект «Собран в саду» (Sobran v Sadu) никогда не транслировал тривиальную идею «букетов». Это всегда про объем, про изменение геометрии пространства и про неуловимую «русскую тоску» по красоте, вечно требующей масштаба. Мы встретились, чтобы обсудить, где проходит граница между ремеслом и искусством и почему в 2026 году мы все снова хотим роскоши.

– Твои проекты всегда меняют геометрию пространства. Глядя на них, кажется, что ты мыслишь не масштабами флористики, а категориями скульптуры или зодчества. Кем ты сам себя ощущаешь в наибольшей степени: живописцем, работающим с цветом, или архитектором, работающим с формой?

– Однозначно архитектором. Я давно заметил за собой эту особенность: я смотрю на цветок не как на отдельный объект, а как на часть конструкции. Заходя в помещение, я оцениваю планировку, высоту потолков, работу с фасадом. Я думаю о том, как композиция будет выглядеть в пропорциях всего здания, а не только в рамках входной группы или конкретной вазы.

Мне всегда хотелось делать что-то большое, соразмерное архитектуре. Именно растения наполняют интерьер жизнью, даже если это просто сухие ветки. Они магическим образом меняют воздух. Мой стиль родился как раз из этой идеи: цветы – это не декор, а инструмент изменения пространства в лучшую сторону.

– Но архитектура вечна, а цветок эфемерен. Нет ли у тебя внутреннего конфликта между колоссальными ресурсами – временными, финансовыми, логистическими – и тем фактом, что это искусство живет всего несколько дней?

– Я много думал об этом. Кажется, что глобально ничего не остается. Сколько бы ты ни работал, результат исчезает. Но потом приходят ответы. Люди помнят букет, который я собрал им три года назад. Они помнят эмоцию, которую испытали пять лет назад, когда у меня был еще крошечный магазин на «Аэропорте».

Что важнее – материальный объект или воспоминание о нем? Материальное тоже ветшает. Работа с хрусталем, с вазами, к которой я пришел, частично закрыла этот гештальт долговечности. Но главное – я не выбирал этот путь рационально. Я просто довел то, что люблю, до того уровня внимания, когда мы с вами сидим здесь и обсуждаем это как искусство.

– Давай поговорим про деньги и восприятие ценности. Помню, когда я впервые увидела прайс «Собран в саду», первой реакцией было: «Это дорого для букета». А потом я поняла, что смотрю на это как не на цветы, а на интерьерную композицию. И категория «дорого» исчезла, осталось только «хочу в этом жить».

– «Дорого» и «дешево» – это очень условные категории, стереотипы. Мне в свое время сильно помогла работа в Барвихе Luxury Village. Я провел там четыре с половиной года, с 22 до 26 лет. Там понятие цены отсутствует как таковое. Важны только эстетика, уместность и пропорция. Всё остальное – вторично.

Когда ты создаешь продукт, который наполняет пространство и меняет твое самоощущение, вопрос цены уходит на второй план. Ты платишь не за стебли, а за за состояние.

– У тебя успешный бизнес в очень эмоциональной нише. Бывают ли моменты, когда ты отказываешь клиенту? Если приходит заказчик с запросом на «дорого-богато», который противоречит твоему чувству прекрасного, ты будешь его воспитывать или откажешься?

– Нужно четко понимать, кто твой клиент, а кто – нет. Если мы работаем впервые и человек с порога начинает диктовать правила, идущие вразрез с моей эстетикой, он получит жесткий, хоть и вежливый отказ. Без лишних эпитетов: «Спасибо, но так мы делать не будем, у нас так не принято».

Но если у нас с заказчиком уже есть история отношений, я готов идти на компромисс. Я понимаю, что иногда нужен один цветок, а иногда – классический круглый букет из роз, который я, может быть, не очень люблю, но сейчас он уместен. Я не готов быть хорошим для всех, но я готов слышать тех, кто слышит меня.

– Существует ли, на твой взгляд, «русский код» во флористике? Наш климат – это девять месяцев серого неба, грязи и снега. Как это влияет на визуальные предпочтения?

– Безусловно. И рассматривать это нужно не только через эстетику, но и через микроклимат. У нас есть специфика: если в январе в парижской квартире прохладно и влажно, то в московской – жарко и сухо. Поэтому я принципиально не ввожу некоторые позиции. Например, морозник или мимозу. Они просто не живут в наших перетопленных домах.

Что касается визуального кода… Январь и февраль – темные, тяжелые месяцы. После блеска Нового года наступает депрессивная пауза. В Европе, в том же Брюсселе, в парках могут цвести нарциссы, и там уместна сдержанность. А русскому человеку зимой жизненно необходим цвет. Сдержанность, серость, прозрачность – это красиво в теории, но нам это скучно. Нам нужна витальность. Поэтому я ввожу нарциссы и яркие краски уже в январе. Нам нужно солнце, пусть и искусственно созданное в вазе.

– Раньше статус мероприятия определялся тоннами роз и орхидей. Сегодня люкс стал «тихим». Иногда на столах стоят одиночные цветы в колбах, и это подается как высокий дизайн. Где для тебя проходит граница между минимализмом и, прости, халтурой?

– Я не считаю, что одинокий цветок в вазе на огромном столе – это высокое искусство. Часто это выглядит просто беспомощно. Как будто декораторы купили колбы на маркетплейсе, расставили по одной ромашке и назвали это «сет-дизайном». Это не вызывает эмоций, это не создает атмосферу. Уж лучше оставить стол пустым или сделать одну, но роскошную входную композицию, чем городить этот визуальный шум, мешающий общению.

Мне кажется, тренд на аскетичный минимализм и провокацию (условно – стиль Balenciaga) уходит. Мы устали от «кучи мусора», которую нужно осмыслять. Мы возвращаемся к элегантности, к Ralph Lauren, к изобилию. Праздник должен быть праздником. Должно быть много, щедро и красиво.

– Кстати, о щедрости. Я люблю традицию, когда после мероприятия гостям дарят небольшие букетики-комплименты, чтобы продлить ощущение праздника. Ты, кажется, со мной не согласен?

– Я тут поспорю. Я искренне не понимаю жанра «маленький букет». Для меня это выглядит как образец, пробник. Это красиво в руке ровно одну минуту. А дальше? Что с ним делать дома? Ставить в рюмку?

Если дарить – то дарить классно, много и сразу. Масштаб имеет значение. Но я понимаю твою мысль о «продлении флера». Возможно, это вопрос личного восприятия. У меня есть клиенты, которые разбирают мои большие композиции по множеству маленьких вазочек и расставляют по всему дому. А есть те, кто выбрасывают всё сразу, как только букет теряет свежесть, и заказывают новый. Я ближе ко вторым.

– Есть еще один стереотип: флористика – женская профессия. Хотя в мировом топе декораторов большинство – мужчины. Существует ли «мужской взгляд» на цветок?

– Это такой же стереотип, как «женщина на кухне». При этом шеф-повара лучших ресторанов – мужчины. Я стараюсь обходить эту тему стороной, потому что всё очень индивидуально.
Проблема не в гендере, а в восприятии профессии. Со стороны кажется, что флористика – это порхать среди лепестков. На деле это тяжелый физический труд, холод, грязь и сложная логистика.

– Ты упомянул, что рынок меняется. Я помню времена, когда букеты продавали из холодильников, похожих на рыночные ларьки. Ты же превратил витрину в искусство.

– То, что ты описываешь, – «рыночный мерчендайзинг», – пришло из 90-х. Это простая «горка», способ показать товар лицом: овощи, фрукты, цветы. Мы уходим от этого. Витрина – это первое касание, это портал в мир бренда. Те, кто сейчас заходят в профессию, вдохновляются уже не рынком, а лучшими мировыми примерами и, надеюсь, нашими проектами тоже. Уровень визуальной культуры растет колоссально.

– Где ты берешь энергию и вдохновение, чтобы постоянно выдавать новые формы? Ведь твои букеты никогда не повторяются, они сложны и архитектурны.

– Здесь работают два компонента. Первый – это «интеллектуальная диета». Как сказала Татьяна Черниговская: мы есть то, что мы едим. Если мы потребляем простой контент – глупые сериалы, рилсы, желтую прессу, – нам нечего отдать миру. Чтобы создавать сложное, нужно загружать в себя сложное: книги, искусство, качественное кино. Это работа над собой, иногда через силу, потому что мозг ленив и хочет простого дофамина.

Второй компонент – это природа. Лес, поле, заросший парк. Причем природа в любое время года. Мое место силы – Павловский парк под Петербургом. Я могу поехать туда, просто погулять и уехать. Или Аптекарский огород.

Не нужно искать ничего специально. Можно выйти из подъезда московской многоэтажки в июле и увидеть, как между плитками пробились мальвы, а рядом цветут злаки. Это готовая палитра. Или клены, сбрасывающие сережки на мокрый асфальт, – это невероятное сочетание салатового и темно-серого. Нужно просто уметь остановиться на секунду и «сфотографировать» это глазами.

– А что насчет Японии? Ты часто упоминаешь ее как источник вдохновения.

– Япония прекрасна своим контрастом. С одной стороны – дикая природа, с другой – тотальный контроль. Их сады, которые кажутся естественными, на самом деле рукотворны от первого до последнего камня. Там всё выстрижено, всё подчинено замыслу. Это дисциплина красоты. Я учусь у них этому вниманию к деталям.

– Давай попробуем заглянуть в будущее. Десять лет назад мы жили в мире классических круглых букетов и цветочных арок. Потом пришла эра «растрепышей», крашеной травы и модернизма. Что нас ждет через год-два?

– За последние семь лет мы действительно ушли в глубокий модернизм. Это был протест. Мы видели кучи веток, листья, политые краской, странные формы – новое ради нового, часто в ущерб красоте.

Я уверен, что маятник качнется обратно. Мы вернемся к классике, к традиции. Но это будет классика, обогащенная опытом. Мы возьмем лучшее из модернизма – умение работать со светом, с воздухом, – и вернемся к изобилию и гармонии. Круглые формы вернутся, но они станут сложнее, осмысленнее.

– У тебя есть «черный список» цветов? С какими ты никогда не будешь работать?

– Долгое время я игнорировал розы. Слишком коммерческий, слишком банальный цветок. Но недавно я познакомился с российскими производителями, которые кардинально изменили подход к качеству: они не хранят цветок, а привозят его свежайшим. И я заново влюбился в розу. Теперь она всегда есть в ассортименте.

А вот кто у меня в вечном бане – так это эустома (лизиантус). Слишком распространенная, доступная круглый год, лишенная сезонной магии. Я пока не видел ни одного красивого примера работы с ней. Она мне кажется неуместной.

– Твои букеты часто называют «живыми скульптурами». В них есть движение. Как ты добиваешься этого эффекта?

– Секрет прост, хотя прийти к нему сложно. При сборе букета у флориста есть два пути. Первый – подчинить растение своей воле, скрутить его, заставить принять нужную форму. Второй – увидеть форму самого растения и пойти за ним.

Я выбираю второй путь. Он всегда гармоничнее. Можно перевернуть ветку вверх ногами, можно заставить корни смотреть в потолок – это область эксперимента, и иногда это работает как арт-объект. Но человеческий глаз считывает красоту через узнавание. Если мы видим гармоничное сочетание, напоминающее природное (как те самые сережки березы на ветру), мы бессознательно говорим: «Это красиво».

– Как ты учишь этому свою команду? Ведь наверняка приходят люди с багажом старых привычек.

– Сейчас у меня шесть флористов, и почти все они прошли путь от помощников. Переучивать сложно. Индустрия приучила многих к принципу «давайте замиксуем». Есть несвежий цветок? Спрячем его в глубину корзины, никто не заметит.

У нас так нельзя. Если цветок «устал» – он списывается. Если три цветка портят композицию – мы их убираем, даже если композиция теряет в объеме. Это вопрос честности. Потребуется время, чтобы флорист перестал пытаться обмануть природу и начал с ней сотрудничать.

– Что ты пожелал бы тем, кто только начинает свой путь в дизайне или флористике?

– Быть честным с собой. Не бояться пробовать, не бояться ошибаться. И наверное, искать свое личное счастье и гармонию. Потому что только счастливый человек может создать что-то по-настоящему красивое. Это универсальный рецепт, подходящий не только для флористов.